Саввино-Сторожевский монастырь. Часть 3

 

Две длинных избы из камня, скромных и гордых, житейских и торжественных, тихо кричащих: делай не много, а хорошо, строй не высоко, а удобно, о будущем думай, но не пытайся исправить свой образчто сделал, то сделал, как есть, так есть.

Дворец Алексея Михайловича сегодняогрызок от того, что было. Хорошо, что хоть это уберегли и восстановили. Второй этаж (это если смотреть с севера, при взгляде с юга он становится третьим), как ни присматривайся, надстроен позжено не намногочем первый. Окна наверху, конечно, великоватые для XVII века (и почему-то без наличников), почти вытянуты в струнку, как по линейке, а внизутакая мятая кривизна, что диву даёшься: ну что ж вы так, неужели нельзя было по колышкам ровнее пристрелить, или, там, шнурку натянуть, или грузик на отвесе потяжелее взять... То оно падает, то заваливается, то выше, то ниже, там пошире, тут поуже, словно не с глазами, а наощупь строили. Тоже мне, дворец.

В том-то и фокус, что этот дворец время и люди так покорёжили, что начального замысла теперь доискиваться надо. Слава Богу, реставраторы оставили намёки, в какой стороне искать.

На северном торцеостатки срубленной стены шириной в три кирпича по всей высоте, от первого до второго этажа, причем второго остатка нет нигде. Что же это могла бы быть за стенка, которой вторая не нужна? Контрфорс здесь ни к чему, высота не та, а окна в северном торце, который, судя по этим остаткам, должен был быть внутренней стеной, особенно загадочны. Нет, положительно, единственный смысл этих торчащих из стенки кирпичиковдоказать, что второй этаж почти современен первому. Доказательство, надо сказать, липовое. Но эта реставрационная хитростьтак, для затравки. Самое интересное впереди.

Второй этаж оставим в покоерасширенные бог знает когда окна с обчищенными наличниками подобны глазам с отстриженными ресницами и сбритыми злой рукой бровями: так, таращится что-то нелепое, невидящее и бессмысленное на белый свет, пугая пустыми окнами прохожих. Есть ещё на втором этаже четыре дверных проёма, приглашающих шагнуть изнутри в пустоту и свернуть себе шею. Не было ли там и гульбища деревянного неширокого (чтобы к четвёртой двери попасть), не был ли и сам этаж поначалу деревянным? Нет, второй этаж сегодня такой чудной, что про него и думать не хочется.

Первый этажвот на что надо смотреть, и на то, что совсем рядом с ним. Оттого и не следил никто из строителей за тем, чтобы окна были вытянуты по ниточке, – что никакой ниточки не было. Не было линии стены, ровной и длинной, она была нарушена, разорвана, уничтожена и усовершенствована четырьмя крыльцами, уж, наверное, не хуже, чем в царицыных палатахот них остались здоровенные каменные фундаменты.

Кто-нибудь следит за линией окон в её палатах? – И в голову не приходит. Чего стоят её палаты без крыльца? Чего-то, конечно, стоят, но... С крыльцом лучше. И царёв дворец с крыльцами был лучше.

Реставраторы не смогли восстановить, потому что не знали, какие они были, потому что врать бы пришлось, придумывать рисуноквот они и оставили только намёкифундаменты. Пожалуй, и молодцы, что врать не стали. Но и без крылецэто не восстановление, а начало, намёк. Главного-то нет. Или на входе должен стоять специально обученный человек и каждому объяснять: «Царские палаты на самом деле были другими, вы должны вообразить себе ещё четыре крыльца, руководствуясь собственными представлениями о крыльцах вообще. То, что вы видитеэто ещё не красиво, должно быть намного красивее. Вы уж постарайтесь, вообразите».

Ей-богу, вспоминается Ильинский в «Гусарской балладе»: «А девкойбыл бы краше». У неё-то и крыльцо оставили, и красок не пожалели, и наличники аккуратно подчеркнули.

А здесьну кто теперь может вообразить, что в XVII веке над третьим крыльцом был верхний переход в свежепостроенную ризницу при Рождественском соборе? Может быть, крытый? То есть зимой государю даже и одеваться в теплое не надо было, чтобы попасть из своих хором в церковь? А может, и не крытый. Чего там, несколько саженей по холодку пробежать, простыть не успеешь. Но переход-то был, а нынче его никто не видит.

Беда, да и только. Не видим правды, видим остатки правды, следы, и догадаться невозможно, как оно было на самом деле.

Памятник, даже и голубями обгаженный, – всё равно памятник. Два дворца, царёв и царицын, – памятник им обоим.

Непадалёку стоит ещё один памятникгрустный и тоскливый, никем не замечаемый, на задворках. Каков герой, таков и памятник. Преображенскую церковь строила царевна Софья Алексеевна, при которой Россия прямо преобразилась. Едва ли не единственный период в истории России, про который известно только одно определение: процветание (не коснувшееся, правда, староверов, совсем наоборот). Но про это процветание никто ничего толком не знаетбратец единокровный постарался, она-де и некрасива, и злобна, и неблагонравна, и узурпатор. А сам-то, образец благовоспитанности и моральной безупречноститолько и пытался без успеха воплотить

в жизнь то, что она и её аматёр, Василий Голицын, до него, долговязого, и запланировали, и делать начали.

Какова была церковьнеизвестно. Сейчасчто-то непонятное и сумрачное, под плоской крышей, вплотную к колокольне, без архитектуры. Но есть деталь, трогающая до слёз. Кто так сделал, она ли сама, или реставраторыневедомо. Хочется думать, что она сама. Некоторые наличники на окнах Преображенской церквипочти точное повторение рисунка наличников в маминых палатах. Вот так она ей поклонилась, помянула, воздала: ятень твоя, и всё, что я делаюэто то, чему ты научила, то, что ты дала, я только продолжаю, как могу.

Жаль, что церковь не видна. Так же жаль, как и саму царевну, и забытое семилетнее её правление, и вообще весь век, на ней закончившийся, век прекрасный, но поуродованный потомками и оттого непонятный, далёкий.

Нет, не заурядный это монастырь. Это тихий памятник великому XVII веку, сохраняющий в своём сердце самое начало XV векаизумительный собор Рождества Богородицы.