Ярославль. Церковь Иоанна Златоуста

 

Константинополь, Сухум и Ярославль. Кажется, нельзя найти ничего, что бы их связывало, кроме того, что везде живут люди. Царьград, маленькое древнее государство Абхазия и столица Средней Волги. Где находится Ярославль – и где – Сухум! Между ними ровно 2000 км. И всё же связь есть, крепче любых канатов и тросов. В 15 км от Сухума есть местечко Команы, где в 407 году был похоронен Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский. А в Ярославле в Коровницкой слободе есть храм, посвящённый Иоанну Златоусту. Сколь краснó говорил Иоанн, столь ярок оказался и храм в его имя.

В первый раз его закончили строить в году, очень заметном в истории – 1654 – это воссоединение Украины с Россией. За сорок лет, миновавших со времени Смуты, страна не просто встала на ноги, но и вступила в эпоху расцвета. Одно из доказательств – сам храм Иоанна Златоуста. Ну вот нет сил поверить, что такая церковь построена измученными крепостничеством людьми, при отсталом, ничтожном и убогом государственном и общественном устройстве, вдали от столбовой дороги развития человечества, посреди загнивания, мракобесия и всепобеждающего тлена – как нас убеждают вот уже триста лет историография и литература.

Не сохранилось никаких свидетельств того, что в финансировании строительства участвовала центральная власть, местные родовитые люди или церковь в лице митрополита Ростовского и Ярославского. Напротив, храм построен на средства посадских людей Фёдора и Ивана Неждановских. А кто такие посадские люди? Это купцы и ремесленники, жившие на посаде, вне крепости. Чем они торговали или каким производством занимались – нам пока неизвестно. Но занимались как-то так удачно, что нашлись свободные от оборота средства, чтобы вложить их в строительство церкви, чтобы увидеть место на берегу Волги, где она будет стоять, чтобы обсудить и придумать вместе с архитектором (или, как тогда говорили, «подмастерьем каменных дел») и общий рисунок, и какие-то детали, и силуэт, наконец, начертить чертёж или даже сделать макет.

И замысливая проект, заказчик и строитель уже знали, что они делают нечто выдающееся из обычного ряда даже ярославских церквей. Создание всего комплекса из двух церквей (Златоуста и Владимирской), колокольни и парадного входа заняло чуть не сорок лет, трудилось не одно поколение мастеров. Получилось и в самом деле невиданное.

Чтобы лучше приглядеться, начнём с маленького и побочного. В 1669 г. неподалёку от уже стоявшей холодной (без зимних служб) церкви Иоанна Златоуста поставили тёплую церковь Сретения Владимирской иконы Божией Матери. Она куда скромнее своей соседки, зато с печным отоплением. Необходимость беречь зимнее тепло заставила строителей сделать перекрытие пониже, окон – поменьше, всё помещение – покамернее. Больше того, было сделано нечто неслыханное для каменных церквей XVII века: чтобы тепло не улетучивалось, не стали делать вообще северный и южный выходы, то есть чтобы выйти из храма, надо Царским вратам и иконостасу показать спину. Всё бы хорошо, но рядом со старой (15-летней давности) церковью Иоанна Златоуста должно было получиться нечто приземистое, тяжёлое, неказистое, словно амбар или сарай. И тогда, прежде чем ставить пятиглавие, авторы добавили ещё треть высоты, этакий чердак без окон за кокошниками. Соседство у церкви Иоанна Златоуста улучшилось, но всё же получилась какая-то ерунда: в главах – ну хотя бы в центральной, большой – положено делать окна, чтобы освещать внутренность, а тут-то оказалось, что освещать нечего, потому что под главами расположилось перекрытие первого уровня, а сквозь кирпич свет проникать не умеет, да и выглядит глава без окон под куполами непривычно. И всё-таки строители выкрутились из непростого положения, сделав фальшивые окна на центральном барабане. Вместо слюды или стекла там кирпич, свету нет никакого, но окна на четыре стороны света обозначены и вертикальной, и дуговой кладкой «тычком», словно мастера говорят – да мы бы и рады сработать как у соседей, но вот вишь-ты, не вышло.

А у соседей поначалу (в 1654 году) получилось аж целых пять световых барабанов, но четыре боковых вскорости заложили – свету от них – чуть (как в церкви Ильи Пророка), а росписи внутри – мешают. Тут кроется ещё одна непонятность. Если боковые барабаны планировались световыми (а в этом сомнений нет – вот они, поздние стопки кирпичей без перевязки с соседними, и маленькие бровки под дугой арочного пояса), так вот, если они планировались световыми, то как же свод-то получился под ними целиковым, без круглого отверстия? Его ведь потом, снизу, после сооружения по деревянному кружалу, не заложить, да ещё так, чтобы три с половиной века держалось и на голову не падало. Или в малых барабанах прорези под окна учинили машинально, по привычке, и уж потом спохватились – Бог мой, что ж мы натворили-то, давайте-ка быстренько заложим, авось никто не заметит.

В центральной главе окна можно прикрыть ставнями, примерно такими же, как внизу, добравшись к ним по крыше. Стало быть, где-то должен быть выход, дверь, люк, лаз на крышу, никак снизу не видный.

И ещё одна диковина роднит два соседних центральных барабана. Чуть выше арочного пояса над каждой аркой сделаны из кирпича маленькие продолговатые выступы с наклоном в разные стороны. Заметить их снизу можно только если знаешь, что они там есть.  Зачем сделана такая мелкая заковыристость – ума нельзя приложить, но для чего-то же они понадобились! И задача – не функциональная, не для крепежа чего-нибудь, поскольку кланяются в разные стороны, а для красоты, которую глаз не ловит, а в ум она входит, – и работает без нашего сознательного участия. Кто ж станет спорить, что барабаны и красивы, и высоки, и стройны.

Поблизости есть и ещё два барабана – на колокольне и Святых вратах.  В барабане на колокольне никаких ухищрений делать не стали – кто там чего разглядит на почти сорокаметровой высоте. И всё-таки эта свеча тоже небесхитростна,  хотя хитрость совершенно обычна, и применялась повсеместно. Три яруса слухов в шатре колокольни оформлены не как простые проёмы в наклонных стенах, что было бы достаточно для звука, а как самые настоящие вертикальные окна, с треугольными, полукруглыми, шипцовыми очельями; вертикальные простенки, на которых стоит шатёр, напоминают и окна, и входные порталы внизу. Если бы были оставлены простые дыры в шатре, то они непременно напоминали бы пустые глазницы, направленные в небо, недаром окна часто сравнивают с глазами, в них не только можно заглядывать снаружи, они и сами смотрят на мир. Эта простая хитрость превратила шатёр в нечто живое, почти жилое – там, в вышине, вырос красивый дом звука.

На Святых Вратах барабан под главой установлен такой скромный, что его восемь граней почти не читаются, он выглядит как круглый. Ниже – восьмигранник покрупнее, ещё ниже – ещё крупнее, а потом уже – проездные ворота и два прохода по бокам. Глава и крест водружены не потому, что это надвратная церковь (и уж тем более не часовня), а потому что здесь, вероятно,  была маленькая колокольня. Она одинаково отстоит от левого и правого храмов и не исключено, что помимо чисто эстетической нагрузки (с Волги всё выглядит как сказочный город), она была полезна и в житейском обиходе. Службы совершаются, как правило, внутри храмов, хоть зимой, хоть летом, и назначение большой колокольни не только в том, чтобы созывать паству на молитву, но и в том, чтобы неожиданно, как бы беспричинно, но синхронно сопровождать кульминационные моменты совершаемых внутри таинств внезапной музыкой с небес. Причём ни полминуты раньше, ни полминуты позже – никак не годится, надо тютелька в тютельку. И как быть? Флажками махать – не приучены, да и не пристало, телефона нет. В Успенском соборе ростовского Архиерейского дома один из зазвонных колоколов расположен прямо в соборе, напротив колокольни, а здесь – по всей видимости, в этой колоколенке. Две из восьми её граней, прорезанных слухами, смотрят на юг и на север, соответственно на северные и южные окна двух церквей, а уж подать оттуда знак в нужный момент – наука не великая. Чуть зазвонили над Святыми вратами – и может вступать главный звонарь. Ловко? Да не то слово.

В самой церкви Иоанна Златоуста некоторые части были достроены намного позже 1654 года – крыльца, стенки и окна гульбища, изразцовые полотна и вставки, но с таким тактом, пониманием и деликатностью (хотя не без размаха), что сегодня любая попытка мысленно отковырнуть эти прибавления только ухудшает и обедняет здание. Как в математике – всё необходимо и достаточно, больше не надо, меньше нельзя: и вот так далеко отстоящие три крыльца, и «готические» наличники на окнах. Единственное, что вызывает сомнения – плоская четырёхскатная крыша, слегка прихлопнувшая сверху закомары и немного спрятавшая низ барабанов, но тут уж ничего не поделаешь – рука не поднимется приподнять её на полметра–метр, чтобы посмотреть, как там на самом деле было задумано. Ну да и ладно – вблизи её почти не видно.

Сколь ни оригинален и самостоятелен этот храм, а всё же на память приходит ещё один, только память должна совершить превращение «шиворот-навыворот», «всё наоборот». Два придела тесно-тесно прилеплены к основному храму, словно своими стенками подпирают его, поддерживают и стоят начеку, близко придвинутые к восточному фасаду, «во фрунт». Они ассистируют, но так, что без них главный четверик удручающе неполон, даже скучен, несмотря на высоту. Такое «триединство наоборот» есть в Преображенском храме села Остров под Москвой: там шатёр в центре, а по бокам – одноглавые приделы с горкой кокошников, там свет льётся из светового барабана вверху шатра, а здесь – из центрального барабана; но сумма «один плюс два» есть и тут, и там.

Было бы глупо сказать, что это сделано нарочно, что Неждановские и их подмастерья наверняка видели храм в Острове и вот так его «переосмыслили и перепридумали», и всё же что-то в этой симметричной типологии есть, некая смелость взора, продуманная «простая сложность» общей конструкции, породившая выдающийся результат.

Реставрация идёт ни шатко, ни валко, но с поистине муравьиным упорством, дающим плоды. Жизнь тут едва теплится, особенно зимой, но с годами оказывается, что горстка людей способна творить чудеса. Ансамбль в Коровницкой слободе медленно, но верно распрямляет плечи, разлепляет очи, обретает былое величие. Чем дальше по времени отстоит от нас эпоха создания памятника, тем яснее становится его важность, его значение. Из массы бывшего когда-то остаются крупинки, которые превращаются в маяки, излучающие свет не впереди по курсу следования корабля, а позади, далеко-далеко, и чем меньше их, тем они дороже.

И в заключение. Давайте не станем разбираться, кто такие «мы», и кого это – «нас», а просто согласимся: «Это не мы спасаем памятник, это он спасает нас».