Остров. Преображенская церковь

 

Добывать из почти полного забвения выдающийся памятник – занятие для титанов. Чем больше лет проходит со дня его кончины, тем яснее становится, что Вольфганг Вольфгангович Кавельмахер – именно титаническая личность. Про то, что реставратор Пётр Барановский героически спасал собор Василия Блаженного, не знают только первоклассники, а про великого реставратора Вольфганга Кавельмахера – немногие специалисты. Между тем он (помимо много чего прочего) изъял из небытия Преображенскую церковь в подмосковном селе Остров, блистательно доказав, что всю русскую архитектуру XVII века надо начинать с этой церкви, потому что стилистические особенности XVII века не могут появиться раньше этого века. Позже – сколько угодно, вплоть до XXI-го, но не раньше.

Ни одна душа на всём белом свете не знает, когда церковь была построена, ни один архивный документ пока не найден. Вероятнее всего, это годуновское время, самый конец XVI-го или самое начало XVII-го века. Малоизвестность её поражает – как если бы мир вовсе не знал Моцарта или Чайковского, Реймсского собора или Вознесенской церкви в Коломенском, хотя и этому можно придумать объяснение. В XIX веке её малость покорёжили, разломав обширное белокаменное гульбище с крыльцами и приставив колокольню, которую язык не повернётся назвать неказистой, но уж неуместна она тут – точно, она не отвечает размаху таланта создателей самой церкви.

Увидеть храм впервые лучше утром, часов в шесть, со стороны реки Москвы, снизу, то розовым, то дымчатым, то серым, то тяжёлым, то летящим. Три апсиды, главный храм Преображения Господня, два придела, плотно собранные с основным храмом, растущий плавно и тонко кверху силуэт, ярусы кокошников, загадочная пустая восточная стена плоским прямоугольником с малюсеньким окошком на краю, огромные карнизы, юбка восьмигранного шатра, цвет камня, вертикальные и горизонтальные ритмы, немыслимая общая высота – и глаз и мозг просто не могут напитаться лицезрением. Если два придела мысленно тщательно отделить от главного здания и отодвинуть метров на двадцать в стороны – будут две хорошие церкви, но центр осиротеет, станет беззащитным и хромоногим, неустойчивым. А подвинуть их обратно – и их плечи как раз придутся туда, куда надо, и из трёх частей получится упруго-устойчивый монолит.

Надо ещё не забыть обратить внимание на две детали: плоский, пустой и какой-то даже чудной прямоугольный фасад главного храма и непостижимое основание его шатра. Где начинается шатёр? Над квадратом? Или чуть повыше?

Снаружи и внутри он начинается на разной высоте. Видимый с улицы элегантный, стройный, тонкий и лёгонький шатёр внутри сооружения начинается на несколько метров раньше, сохраняя летучесть и возвышенность. Вот это окошко расположено под карнизом. И до карниза остаётся ещё очень приличное расстояние. А вот если смотреть изнутри, то шатёр начинается почти там же, где и окно, ну, может быть, чуточку выше. Шестидесятиметровый храм никакие металлические связи от разваливания не удержат, он стоит почти четыре сотни лет не железом, а правильной архитектурой: давящая масса шатра уравновешена не контрфорсами, а внутренней (изнутри находящейся) тяжестью его самого. Такая инженерная хитрость сама по себе вызывает восторг, но надо же и добавить – как красиво получилось! Останкинская телевизионная вышка в Москве стоит на той же хитрости, только красота у неё съелась высотой.

Вот допустим, что сегодня найдётся человек с мешком денег, который найдёт белый камень, оплатит его обработку, потом доставку, потом наймёт рабочих и устроит им где-то жильё на многие месяцы, привезёт вспомогательный материал (дерево для лесов, крепёж, верёвки), расчистит площадку, отроет котлован для фундамента, – а потом-то что? Как такое построить? Какого найти строителя, инженера, архитектора, художника, дизайнера? Где набраться этого духа? Как это можно придумать, заранее представить себе?

Ну ещё место высокое, над Москвой-рекой, метров на пятьдесят выше нынешнего уровня воды, угадать не ах как сложно – оно само просится отметить его чем-то красивым. А как на этом месте такую вещь поставить, как изобрести и силуэт, и шатёр (который не шатёр, а какая-то шея от плеч), и два пояса кокошников, и двенадцать главок над почти метровым свесом карниза, и плотно-плотно поставленные два придела (словно два сторожа, плечистых, коренастых, чуть наклонивших главы к основному телу церкви)?

Нет, это так же непостижимо, как невозможно понять, что именно позволило Моцарту из семи нот и сотни инструментов создать Реквием. До Моцарта его реквиема не было. И в XV веке здесь не стоял такой храм. А сегодня мир так же нельзя представить себе без Моцарта, как и без этого храма, и тот, кто его не видел – не слышал ни разу в жизни Лакримозы, у того не холодело сердце при звуках «Ныне отпущаеши...» в рахманиновской «Всенощной» (в исполнении свешниковского хора), тот обездолен до немоты и глухоты, его жалко, как увечного и беспомощного калеку.

Открытое гульбище когда-то приглашало войти через пять открытых дверей, три – в главный храм, две – в приделы. А после Анны Орловой (первая половина XIX века) в храм можно войти только через одни, за колокольней. Она замкнула, присоединила стенками и застеклёнными окнами пространство гульбища к пространству храма. Места стало больше, а мысли – меньше; храм обособился, отчуждился, отгородился стеной от ближнего окружения, не стало видно с улицы белокаменных порталов, двустворчатых распашных дверей. То, что было внешним убранством храма и хорошо смотрелось издалека, превратилось в деталь интерьера, невидную, непонятную и ненужную вблизи, многое и вовсе разрушилось или потерялось.

Внутри самое впечатляющее – высота, простор и свет. Даже если внутрь набьётся народу, как сельдей в бочке, как в трамвае в час пик, простор останется, он будет – над.

В этом всё дело – в возвышении. Главное – не сколько народу внутри, а какого; чует ли человек, как далёкие предки помогают ему расправить плечи, посмотреть внутрь и ввысь. Строители Преображенской церкви сделали всё, чтобы каждый человек, ступивший внутрь – немного менялся, возрастал, преображался. Они придумали, как увеличить человека и улучшить его, хотя бы на то время, что он внутри храма – любого человека, и раба, и царя.

Снаружи храм велик, изнутри – огромен; его высоту не хочется исчислять метрами, он всё равно выше, чем любые метры. Ты находишься в крытом помещении, но крыши нет, взгляд кверху ни во что не упирается, там, высоко-высоко – просто ослепительный свет.

И такой же ослепительный, неслыханный, острозвенящий звук.

«Во имя отца, и сына, и святаго духа».

И звук стоит, не уменьшаясь, а тáя, осыпаясь.

Из северного придела есть путь наверх, под основание шатра, путь то винтовой, то метров на десять прямой, потом опять винтовой, и снова прямой.

Это надо особенно как-то в толк взять ещё и потому, что такой путь не вёл к колоколам: в шатре нет колокольни, и вряд ли планировалась. Квадратный столб, в нём – каменная вертикаль оси, ступени высотой не то сорок, не то пятьдесят сантиметров, метровые ступени над головой на потолке, несущие стенки слева и справа – всё это только для того, чтобы от времени до времени залезать, проверять, как там кокошники, не надо ли чего поправить, кресты в порядке ли, может, и выше подняться по скобам к самому верху. Раз в десять лет? В тридцать? В пятьдесят? Никакой другой надобности, кроме ухода за храмом, не предполагается. Чтобы наследникам и потомкам не надо было всякий раз ставить леса, строители устроили аварийный вход: случилось что – поднимись, приведи в порядок. А ширина прохода – такая, что двум человекам не разойтись.