Предуведомление

 

XVII век не лучше  и не хуже всех предыдущих и последующих, но прячет в себе большую загадку: при том, что крупных технических и технологических изменений в хозяйстве не было, при том, что бытовая сторона жизни всех слоёв не сильно за сто лет переменилась, и никаких видимых, бросающихся в глаза причин для процветания (вроде притока американского золота в Испанию или приращения мощи многих европейских стран колониями) не заметно, страна за этот век стала другой. Причём разительноcть этой перемены превышает даже впечатления от таких вселенских событий, как Великая Октябрьская социалистическая революция или развал СССР, от меняющих мир научных открытий и т.п. 

Чуть было не проглоченная в начале века литвой, поляками и шведами страна, после голода, войн и разбоя, потерявшая в некоторых местах до четырёх пятых населения, с дворянами и крестьянами, «совсем оскудевшими и скитающимися меж двор»,  – вдруг, как шайтан из табакерки, через каких-нибудь 60–70 лет являет собой мировую державу, с огромной территорией, с государственным хозяйством, где «доходы заходят за расходы», где материальные остатки поражают воображение и не оставляют равнодушным всякого, кто даст себе труд хотя бы внимательно их рассмотреть, мысленно отделив именно XVII век от XII–XVI и от XVIII–XX-го. От окских монастырей и церквей до Красной Ляги под Карго­по­лем, от Смоленска и Новгорода до За­уралья – такая демонстрация мощи и красоты, с которой мало что сравнится.

На это почему-то редко обращают внимание: история архитектуры не всилах ответить на вопрос, почему это так, оттого что она просто его перед собой не ставит; архитекторы и реставраторы как-то стесняются делать общеисторические выводы, хотя оснований у них для этого ничуть не меньше, чем у историков, крепко освоивших епархию письменных источников. А для обычных историков бескрайнее море архитектурных источников несколько чуждо, из него можно лишь черпать прекрасные иллюстрации, оживляющие повествование, но всерьёз к ним отнестись не получается. Это же ведь надо не только в архиве и библиотеке работать, но и своими глазами увидеть, руками потрогать, и лично убедиться, сколько их, памятников, объехать полстраны, и ещё надо научиться их читать и понимать в контексте писаной истории.

Полной интеграции архитектурных источников в историческую науку мешает и ложное, но очень прочное предубеждение: научное исследование потому и научное, что не содержит эмоций, а основывается на сухих, чувствами не окрашенных доказательствах; архитектура же не может не вызывать чувств, она для этого сделана.

Так и получается, что археологи, архитекторы, реставраторы и искусствоведы знают, но помалкивают, а историки не обращают внимания, но выносят суждения. Ближайший пример – знаменитый монастырь под Во­ло­ко­лам­ском вТеряеве. Редчайший случай, когда его влитературе упоминают с правильным названием, которое над Святыми воротами дугой выписано: «Иосифо-Волоцкий монастырь»; обычно, не видя его, так и пишут, как повелось: «Иосифо-Волоколамский». Идентификации это не мешает, но сильно повышает порог доверия к пишущему.

Для практикующего реставратора XVI и XVII века – источник благоговейного вдохновения, он не находит слов, он может только делать, считая, что сделанное говорит само за себя лучше, чем он мог бы сказать. И это правильно. Приобретя за 30 лет самосовершенствования должную квалификацию, он действительно должен больше успевать делать. Но несмотря на то, что архитектура – это «прямоговорящее» искусство, без условностей, его язык не всем внятен, значение памятника как документа надо понимать так же, как значение какой-нибудь битвы, законодательного акта или философского сочинения, и именно в общеисторическом контексте.  Нельзя ничего понять в монастырском освоении русского Севера, сидя только в библиотеке, не видя Кирилло-Белозерского монастыря, не сверив результаты собственного мудрствования над письменными источниками с каменной летописью.

Пытаясь отнестись в этой книге к архитектуре как к историческому источнику, мы вынуждены были пренебречь вышеупомянутым предубеждением. Оше­лом­ляющее впечатление от памятников XVII века превратилось в вопрос: что обеспечило расцвет, как люди и страна поднялись почти из небытия?

Нам кажется, что у нас есть некоторые подступы к ответу на этот вопрос. Вкратце суть такова.

Выкарабкавшись из Смуты, уговорив Михаила Романова сесть на царство, власть и население более или менее скоро должны были осознать новизну положения: власть настолько слаба, что при налаживании жизни государствоустроительные интенции надобны и сверху, и снизу, и в этом встречном движении следует учитывать интересы обеих сторон. Сконстру­иро­вать государственное устройство из головы, опираясь на какую-нибудь теорию – и помыслить никто не мог, такие потуги появятся только в более поздние и вроде бы более просвещённые времена. В эти же годы опереться можно было лишь на традицию, на старину, как было у «дедичей и отчичей».

Тут есть одна хитрость. Старина стариной, но трудно отделаться от мысли, что в эти старые времена что-то всё-таки было не совсем верно, если Бог попустил такие казни для страны. Собирая страну, облагая податями, рассаживая воевод по городам, устраивая оборону, словом, отправляя государственные функции, царь, патриарх (с 1619 г.), Дума, Земские соборы и приказная администрация не могли бежать от такого странного в государственном обиходе понятия, как «справедливость и разумный порядок» – именно из-за малости сил. Забирая бразды правления и натягивая узду, надо было прикидывать, не издохнет ли скотинка под седоком и вовсе.

В результате поисков выхода из межеумочного состояния первой четверти века появилась такая система государственного менеджмента, которой, кажется, примеров и не сыскать.

Мир изнемогает в попытках найти альтернативу «представительной демократии», рассказывать об отвратительности которой нет нужды вот уже лет двести. А альтернатива – вот она, здесь. Земские соборы и приказная администрация через систему (именно систему!) челобитных как-то умудрялись учитывать и защищать (в том числе и в судебном порядке) интересы всех слоёв населения.

Этот новый государственный менеджмент использовал альтернативный «народному представительству» способ обратной связи между управляющим и управляемым: институт челобитных.

Звучит довольно дико. Одно дело – парламент с трёхсотлетней историей, спикер на мешке с овечьей шерстью, лорды, пэры и сенаторы, и уж совсем иное – слёзные челобитные с униженными мольбами государю пожаловать, помиловать, поправить то-то и то-то. Много ли проку от ябед и кляуз? Оказывается, много. Они давали надежду на справедливость.

Жить, как в старину заведено было, – много ума не надо, работай себе и работай, обзаводись хозяйством, копи добро и расти детей. Вот тут-то главный секрет и зарыт. Сколько сверху ни командуй, как узду ни натягивай, если жизнь снизу, сама не растёт – ничего не накомандуешь. Если внизу есть воля и надежда на свои силы, а вверху есть защита и правый суд, поддерживающий разумный порядок, – результаты превосходят всякое планирование, ничтожность ресурса будит изобретательность, силы утраиваются, и человек, сознающий себя внутри справедливого устройства общества, создаёт впятеро, всемеро больше, чем из-под палки.

Немножко воли, поневоле доставшейся людям в начале XVII века, оказалось достаточно для расцвета страны.

А челобитные были нужны и полезны там, где уже устоявшийся, снизу рождённый порядок нарушался. Не было же спущенных из Боярской думы или приказа подзаконных актов, регламентирующих исполнение закона: был закон, обычай и порядок, который надо было только поддерживать.

Мощь, возродившая Русское государство, была в народной воле, а не в силе власти, она не вела никуда народ, а шла за ним. Сказать, что Михаил Романов или Филарет кого-то куда-то вели – курам на смех. Первому Романову по приезде в Москву ночевать было негде– ни одной целой каменной палаты в Кремле, казна пуста, войско у Дм. Пожарского – какие уж тут созидательные планы.

Была и ещё одна сила, поднимавшая страну, – патриарх и подчинённая ему Церковь. Кроме обычных, действительно имеющих место или приписываемых Церкви функций, надо обратить внимание на ещё одну, несколько неожиданную.

Церковная история XVII века даёт гораздо меньше поводов описывать её с использованием термина «мракобесие», чем поводов возвеличить её роль в истории страны. Череда патриархов от Иова и Гермогена до Иоакима и Адриана – это люди, не просто влиявшие на политику или «обслуживавшие интересы господствующего класса», – нет, это люди, прямо создававшие политику и вместе со всем клиром обустраивавшие страну не в меньшей степени, чем «народ» или «власть».

Не противореча тому, что выше говорилось о народной воле, заметим, что вот уже на протяжении многих столетий можно вообразить себе только два домкрата, вытаскивающих страну из кризиса: это культура и честный менеджмент. Какую страну, пережившую возрождение после кризиса, ни возьми – присутствует и то, и другое.

Своё мнение о менеджменте XVII ве­ка мы кратко высказали. Теперь о культуре. В каком сосуде,  кроме Церкви, она могла существовать тогда в России? Ни в каком. И приращивать культуру, увеличивать её количественно и улучшать качественно удавалось лишь через церковь. Поэтому хорошо образованный и совершенно светский политический деятель Артамон Матвеев, «задумавшись о судь­бах России», взял, да и построил дивную церковь в подмосковном Пояр­ко­ве. Поэтому и Никон строил монастыри, среди них – Воскресенский на Истре, «рекомый Новый Иерусалим».

По прошествии трёх–четырёх столетий то, что было сделано в XVII веке, поражает полным совпадением: чуть где видна культура – там церковь или монастырь, фреска или икона.

Привычка горевать об отсутствии светской культуры, появившаяся в эпоху Просвещения, отводит глаза от огромной несветской культуры, делает её как бы ненастоящей, нижестоящей, превращает её в нечто убогое, при лучине созданное, и недостойное даже сравнения с истинной, полноценной и пышноцветущей светской.  Церковь устала и перестала доказывать важность своей культурной функции, а исследователи культуры ничего, кроме церкви, в прошлых веках обнаружить не могут.

Cакральная история не принадлежит одной церкви, она принадлежит всем, монастырь – не собственность его сегодняшних насельников или иерархов, он больше, он – для всех, все должны уметь его ценить, независимо от веры или неверия, он часть истории, которая больше, чем священная история.



* * *


Про Переславль Залесский мы попробуем рассказать, держа в голове эти две линии: как была устроена жизнь (ме­недж­мент) и какую роль в ней играла куль­тура (церковь).  Переславль как пред­мет описания и изучения присутствует в литературе около двухсот лет, опубликовано много источников, среди ав­торов – такие маститые, как М.И. Смир­нов, Н.Н. Воронин, Л.Б. Су­кина. Относительную новизну мы видим в насильственном ограничении XVII ве­ком и привлечении в качестве равноправного, а не иллюстративного источника памятников. Архитектурный памятник интересует нас не только как вещь, как предмет, но и как документ, и одна из целей книги – опубликовать эти документы, поразительно мало известные.

Иными словами, следующее ниже – не широкое историческое полотно, а прориси по сырой штукатурке, заготовка будущей стенописи, вопиюще неполная и несовершенная, но, может быть, не совсем безнадёжная.



* * *


При огромном исторически сложившемся масштабе утрат исследователь имеет, как нам кажется, право если не доказать, то хотя бы проиллюстрировать тезис о расцвете русской архитектуры в XVII веке показом памятников из других районов, не только переславских: в одном месте их осталось всегда мало, но вообще-то их очень много. Разные по времени волны уродования и уничтожения памятников никак не учитывали возраст того или иного сооружения, хоть XVI век, хоть XX, и в общих массах сохранившегося и пропавшего уловить специфические черты XVII века можно лишь «собирая с миру по нитке», и только широкий (географически) взгляд может поколебать устоявшееся представление о «переходном характере» архитектуры XVII в. Иными словами,  у архитектуры XVII в. нет собственного содержательного определения, названия – она вся помещается между итальянизмами XV–XVI вв. и блистательными подражаниями европейской архитектуре XVIII–XIX вв., от барокко до классицизма и ампира. По аналогии с «пламенеющей готикой» можно было бы сказать, что русская архитектура XVII в. – это «ликующая…». Но вот что именно «ликует» – пока не ясно, не уловлено, не определено. В качестве рабочего термина можно было бы использовать словосочетание «ликующее благолепие», если бы не несколько елейный привкус. В нём присутствует не только ссылка на праздничность и нарядность почти всех построек XVII в., но и намёк на то, что почти напрочь пропало в последующие века как самостоятельное явление, удушенное регулярностью и ордером: такое «благолепное» формообразование начало возвращаться лишь на рассвете XX в. в постройках (например, но далеко не только) А.В. Щусева, В.А. Покровского, Н.В. Султанова1.

Формообразование как эстетико-технологическая задача – вообще очень скользкая тема, решение которой зависит от образования, таланта, вкуса и личного опыта того, кто с задачей имеет дело. Романика, готика, барокко, классицизм, ампир и прочее – не равновелики, но равноправны, и как там происходит образование формы – более или менее ясно. Улица зодчего Росси в С.-Петербурге потрясает не меньше, чем Дворец дожей в Венеции, чем и как именно – искусствоведы и архитекторы уже почти разобрались; однако же в чем состоит очарование колокольни Введенского монастыря в Серпухове или Алексеевской церкви в с. Подкопаево – вовсе не вдруг можно сказать. Памятники XVII в. узнаваемы с одного взгляда, но что именно их объединяет, какие черты – сказать сложно просто потому, что такая задача не ставилась.

Нельзя не согласиться со следующим  замечанием в прекрасной статье И.Л. Бусевой-Давыдовой: «Принципиально важно, что при всем отличии локальных вариантов эта архитектура обладала значительным художественным единством, в ней отражались одни и те же тенденции, по-разному преломлявшиеся в зависимости от материала, типа постройки, местных традиций и вкусов. Поэтому зодчество XVII в. можно рассматривать как целостный этап истории русской архитектуры, сформировавший собственные ценности, отличные и от традиционных древнерусских, и от сменивших их архитектурных идеалов петровской эпохи»2.

Конечно, есть художественное единство целостного этапа с одними и теми же тенденциями. Но как именуется, как определяется это единство, целостность, ценность, тенденциозность? Ответа нет не потому что автор не хотела его дать, а потому, что не ставила такой цели. Не появилась она и в её монографии3. (Такая точка зрения восходит к трудам А.В. Иконникова4, противостоят ей И.Э. Грабарь, В.В. Верещагин, Н.К. Рерих).

Сделав в монографии всё для того, чтобы описать культуру и искусство XVII в. как блистательный подъём, даже взрыв, И.Л. Бусева-Давыдова методологически остановилась перед непреодолимой общеисторической стеной: XVII век – это эпоха перемен, подготовки и предвосхищения петровских реформ, ценной и интересной эта эпоха является лишь постольку, поскольку в ней преодолевались пережитки мутного средневекового прошлого и вызревали предпосылки светлых преобразований разом наступившего в XVIII в. Нового времени.

От 1613 г. до 1692 г. (когда Петру Алексеевичу минуло 20 лет) прошло восемь десятилетий. Любые восемь десятилетий на всём протяжении человеческой истории во всех землях были «переходным периодом» от старого к новому. Поэтому «целостный этап истории русской архитектуры» не может иметь такую главную, содержательную, качественную характеристику, как «переходность». С таким же успехом как «переходный» можно охарактеризовать решительно любой этап, от Василька Теребовльского до Василия III, от Елены Глинской до Ксении Годуновой, от декабристов до коммунистов. Даже если твёрдо уяснить, от чего к чему осуществляется переход (что тоже непросто), 80-летний отрезок времени должен иметь определённые, ему внутренне присущие характеристики.

На наш взгляд, такой характеристикой может быть упомянутое понятие «ликующее зодчество». Дополнительное преимущество определения состоит в том, что оно может поставить точку в затянувшемся историографическом споре про обмирщение культуры в XVII в. 99-процентный массив сохранившихся памятников – церкви и монастыри. «Благолепную» форму они обрели не вопреки религиозному миропониманию, а благодаря ему, и «ликование» отразилось в них потому, что создатели их ощущали себя внутри относительно разумно и справедливо устроенного общества с довольно высоким уровнем достатка. Аргументом в пользу этого неожиданного суждения служат сами памятники: чтобы сотворить праздник, надобны не только глаз и умение «подмастерья каменных дел», не только глаз и подкреплённая ресурсами воля заказчика, а и нечто большее, растворённое в миропонимании каждого члена общества, и строившего памятник, и наблюдавшего его.

Такие понятия, как «достоинство», «самоуважение» затруднительно уловить в источниках, не являющихся нарративными (хотя и там непросто). Между тем нам кажется, что  именно без этих «эфемерных материй» нельзя понять отличие семнадцатого столетия от шестнадцатого и восемнадцатого. Иван IV и Пётр I по-разному третировали подданных, но и тот, и другой не позволяли ни обществу, ни индивидууму сохранять уважение к самому себе, блюсти достоинство князя, боярина, думного дьяка, торгового гостя, вотчинника и помещика, приказчика и старосты, вольного и несвободного крестьянина. И история XVII века полна свидетельствами бесчеловечной жестокости, издевательств и унижений. Однако же общий тон, Zeitgeist, главное умонастроение эпохи – поиски относительно разумно и справедливо устроенного общества (даже закрепощение крестьян в 1649 г. – шаг в том же направлении), общества, так устроенного, что каждый его член мог рассчитывать на справедливость и уважение к его достоинству, сколь бы разным это достоинство ни было – княжеским или крестьянским. Что эти поиски не всегда были безуспешными – показывает архитектура XVII века.




* * *


То, что пропало в Переславле, не равно тому, что осталось в Ярославле или Угличе, но общие черты у того и другого, несомненно, были. Это общее не сводится к переходу от крестово-купольного перекрытия к сомкнутому своду, от шатра к пятиглавию, от конструктивных пилястр к эстетически обусловленным полуколонкам, от лаконизма к декоративизму и т.п.

Исходя только из конструктивных и стилистических особенностей сооружений, нельзя их все объединить в одну группу, в одну общность; совершенно необходим общеисторический взгляд на них как на массовидный исторический источник, совокупностью всех своих черт свидетельствующий о расцвете России в XVII в.

Наличие Колизея, в целом архитектуры Рима, шестиэтажных каменных зданий, шедевров Помпей и Геркуланума само по себе свидетельствует о высочайших достижениях Римской цивилизации, даже если бы не осталось ни одного письменного источника. В целокупной истории Рима его памятники – не иллюстрация, а краеугольный камень этой истории, неопровержимое свидетельство. И для истории России XVII в. её памятники – не иллюстрация, а такой же полноправный кладезь знаний, как нарративные источники или актовый материал, с одной только разницей.

За триста лет отечественной историографии опубликовано, проанализировано и тем самым почти увековечено (если не вспоминать об Александрийской библиотеке) очень многое (конечно, далеко не всё, может быть, одна стомиллионная) из письменных источников; даже если однажды Российский государственный архив древних актов погибнет из-за аварии водоснабжения (что станет национальной катастрофой), и свитка Соборного Уложения 1649 г. в коробье никто больше не увидит, оно всё же не сгинет совсем, останется в книгах; когда погибает каменный или деревянный памятник, от него не остаётся ничего, даже если он сфотографирован. В Борисоглебском монастыре под Ростовом Великим едва стоят руины палат XVI–XVII вв. Когда они обратятся в пыль (а обратятся непременно, едва держатся), источник пропадет безвозвратно, как исчез, например, Белогос­тицкий монастырь. То, что осталось на письме, – доступно лишь письменным людям, а архитектура видна всем.

Поскольку в Переславле за три века пропало по разным причинам больше памятников XVII века, чем осталось, мы считаем себя вправе привести в книге о городе хотя бы малую толику из огромного количества памятников XVII в. в других районах в качестве подтверждения правомерности предложенного определения: это – «ликующее зодчество». А уж затем обратимся к Переславлю.


____

1 Архитектура русского православного храма / Ред. А.С. Щенков. М., 2013. С. 288–319.

2 Бусева-Давыдова И.Л. Архитектура XVII века // Художественно-эстетическая культура Древней Руси XI–XVII веков. М., 1996.

3 Бусева-Давыдова И.Л. Культура и искусство в эпоху перемен. Россия семнадцатого столетия. М., 2008.

4 См., например: Иконников А.В. Тысяча лет русской архитектуры: развитие традиций. М., 1990.