Заключительные пояснения

 

В.О. Ключевский начинал очередной период русской истории с XVII века, отыскивая в нем восходящую линию бесконечных реформ и преобразований, приведших к нынешнему состоянию. Не исключено, что именно из-за такого взгляда (только назад, а не вперёд, только вниз от сегодня, а не вверх от вчера) даже он во всём XVII веке видел только начала нового, как после остановки сердца в Смутное время. И эти начала нового были, как правило, хороши, а пережитки старого, как правило, худы. А Хворостинин, Ордин-Нащокин, Палицын, Аввакум, Никон не знали, что они живут в пережитках. Такой взгляд, такую периодизацию нельзя даже назвать предвзятостью: конечно, Алексей Михайлович «готовил» реформы Петра Алексеевича, которые продолжила Екатерина и Александры I и II etc. Цепь причин событий и состояний можно протянуть от Потсдама до Адама, но эта цепь ничего не скажет ни о том, ни о другом.

И Михаил первый Романов, и батюшка его Великий государь и Патриарх Филарет, и все их соотечественники ощущали себя наследниками давнего и недавнего прошлого, а вовсе не предтечами недалекого будущего. Для них Василий, Иван, Фёдор, Борис, Шуйские и Скопины-Шуйские были ясны, понятны, близки, любимы или отвратительны так же, как нам сегодня более или менее понятен любой известный деятель двадцатилетней давности.

XVII век – особый. В нем уже есть далекая тайна, которую еще можно попробовать разгадать, просто внимательно приглядевшись.

Отчего во всей подмосковной архитектуре для книги выбран один XVII век?

Причин несколько.

1.Грубая историческая аналогия.

После Смутного времени страна поднялась из ничтожества и убожества к расцвету во второй половине XVII века. Как, что превратило лежавшую в пыли, растоптанную поляками, литвой, шведами, крымцами, ногайцами, казаками и бог еще знает кем державу в огромную империю 1721 года, только названную так Петром Алексеевичем, пожавшим то, что посеяно было до него? Может быть, если понять, «что и как», то это понимание и нынче пригодится, чтобы хоть выглянуть из сегодняшних «мутных времен»?

2.Досада за судьбу целого столетия русской истории.

Всего несколько раз надо сказать «пра-» – и это уже будут наши дедушки и бабушки из XVII века. За них и обидно. Начиная с петровского времени репутация века только ухудшалась стараниями историков, литераторов, юристов и государственных мужей. А ведь это такой же величественный век русской истории, как все предыдущие и последующие, включая даже монголов и коммунистов.

3.Количество памятников.

XVII век больше предыдущих и интереснее последующих. От XIV, XV, XVI веков памятников в Подмосковье мало. Есть – но мало. Памятники XX века, наверное, оценят только в XXIV веке, а от XVIII– XIX веков остается ощущение талантливой вторичности, подражания, порой даже превосходящего великолепием французский, итальянский или голландский оригинал, но подражания. Словом, улица зодчего Росси великолепна, но неинтересна, дом-коммуна в Костино некрасив и интересен только как памятник фантазирования на тему обобществленного жилья, а XVII век – то, что надо.

Он так далеко, что про него можно придумать все, что угодно – и представить его себе красивым, добротным и честным – или ужасным, злобным и ничтожным.

Он так близко, что про него нельзя врать нахально: каменные документы – вот они, стоят ещё повсюду во множестве; но можно и приврать осторожно – документы-то эти не видел почти никто.

Он так далеко, что уже почти непонятен: не то триста, не то четыреста лет минуло, столько всего стряслось, да жизнь вся другая стала, компьютеры, автомобили, экология.

Он так близко, что иной раз оторопь берет – так всё то же самое, как было, так и осталось, ну ровно ничего не переменилось.

Он так далеко, что там даже не было асфальтовых дорог, линий электропередачи и домов отдыха, не говоря уж о пионерлагерях, нефтяных вышках и небоскрёбах.

Он так близко, что достаточно отвернуться от небоскрёба – и увидеть почти то же, что люди видели триста пятьдесят лет назад: ложбина, церковь, деревня, монастырь, закат, деревянный дом, поле, лес.

Чудо архитектуры XVII века необъяснимо. То объяснение, которое предлагает голова, отказывается принимать сердце. Среди повсеместных нестроений и мучений вырастает немыслимая, неповторимая красота. Что же, выходит, что чем тяжелее жизнь, тем краше от нее остатки? Чем хуже, тем лучше? Что-то по XX веку не видно.

Сопромат, проектно-сметная документация, золотое сечение, нагрузка на фундамент, технико-экономическое обоснование, разведка грунтов, привязка к местности, архитектурный стиль и одобрение проекта – как без всего этого? А чертежи были? Ну хотя бы рисунки? Или макеты? Наверняка что-то было, иначе десяток-другой кокошников над стенкой ровно не уместить. Колышком да бечёвкой можно добиться отсутствия явной кривизны, а благолепие надо увидеть заранее. Класть на стену еще лишний ряд кирпичей, или не надо? Красота потом появится или нет?

Инструменты, чертежи и сопромат помогают осуществить задуманное. А задумать-то как? Ну образец посмотрел, а дальше? Дальше талант должен помогать. Это-то ясно... Но талант – это индивидуальность, а весь XVII век узнаваем с одного взгляда. Разный – и узнаваемый. В чем секрет? Ведь не в малости же форм, асимметричности окон и кривоватости лепных украшений?  «Русь, дай ответа! – Не дает ответа...»

Видать, спрашивать не умеем...

Как бы вот так спросить, чтобы не сравнивать с другими, а понимать изнутри, словно мы – его современники, и живем в те времена, и стараемся постичь, что отличает нас от прошлого и будущего. И мы не просто сто лет подготовляемся к реформам Петра I (мы даже еще не знаем, что они воспоследуют), а обретаемся в этой среде, работаем, думаем, отдыхаем, любим, бунтуем, интригуем, наконец, строим – и ощущаем себя чем-то более или менее единым, ощущаем принадлежность друг другу, говорим на одном языке, нам нравится или не нравится наша жизнь. Мы точно знаем, что она пройдёт, и надеемся, что от неё останутся не только наши дети, – но не уверены, что же именно переживёт века.

А через триста лет получится, что от нас осталось: кровные наследники, язык, территория, памятники, книги, сказки, иконы, суммы технологий, черепки, железо и реденькие документы на бумажных носителях, которые прочесть способны сто человек на всю страну. Да, и еще знаменный распев.

Вот тут и поди разберись в особенностях зодчества XVII века! Да еще когда «столетье безумно и мудро», т. е. следующее за нами, охаркало и исплевало едва ли не всё, что ему досталось, и взялось строить жизнь «по уму». А мы-то тут дураки-дураками сидели, умишко свой не знали, к чему приложить, да и вовсе неведомо, был ли он, умишко-то. Как заведено, жили, и всё – без употребления мыслительных способностей.

Книги, сказки, иконы и бумажные документы оставим тем, кто в них разбирается. Они уже триста лет пишут, сколь ужасен и тёмен был XVII век, сколь убога и ничтожна была приказная система, сколь дрянно стрельцы умели воевать, как худо жилось и царям, и дьякам, и боярам, и детям боярским, и городовым дворянам, и посадским, и крестьянам, и духовенству, ни светской музыки, ни светской живописи, грамоту едва разумели, щи лаптем хлебали – и то без удовольствия. Из чего же тогда столь великая красота вырастала, что ее не то что превзойти – и повторить-то никто не может? Чтобы возвести такие храмы – надо в душе иметь счастье, свободу, мир, полёт, гармонию, силу, любовь.

Если прикоснуться к камню, положенному человеческой рукой в стену четыреста лет назад – ничего не произойдет. Это даже меньше, чем убийство бабочки за миллион лет до нашей эры – так, несколько клеток кожи останется на камне на некоторое время, несколько пылинок с камня упадет на землю. А зачем тогда христиане пьют «кровь» Христову и вкушают его «тело»? Причащаются. Становятся сопричастны. Так и прикосновение к камню делает сопричастным.

Когда узнаешь, кто, когда и как строил церковь, она станет ближе, понятнее. В таком-то году, такой-то человек, ничем от нас не отличный, кроме лично пережитого, такими же руками клал почти такие же, как сегодняшние, кирпичи, так же сомневался, какие окна где учинить, так же думал, прикидывал, довольно ли будет леса, сколько гвоздей купить, как место выбрать, чтобы и не на горе стояла, и не в яме, чтобы на дороге издалека показывалась, обещая скорый отдых в обжитом месте. Вопросы, знакомые любому, кто ставил дом. Если представить себе все строительство, от задумки до первого удара колокола, и «выключить» навсегда электричество, «продать» экскаваторы и бетономешалки на дизельном ходу, «избавиться» от теодолитов и архитектурных институтов – тогда и посмотрим, как применялись мыслительные способности в XVII веке.

Если взять книгу старого, малознакомого автора, о котором известно только то, что он вроде бы недурно писал, внимательного читателя ожидают ошеломительные открытия. То, о чем писали Салтыков-Щедрин, Толстой, Достоевский, было известно уже Боэцию, Исидору Севильскому и Томасу Аквинату. Талант – это умение сказать очередному поколению давно известные истины так, чтобы оно остолбенело в восторге постижения. Гениальность – это умение сказать то же самое так, чтобы все последующие поколения не уставали восхищаться сказанным.

В русской архитектуре XVII век – то же, что Пушкин в литературе. Просто, понятно, гениально.

Как им это удавалось?

Конечно, мы не надеялись найти ответ, мы хотели лишь толком сформулировать вопрос. Цель – рассказать про целый век не словами, а фотографиями того, что в одном только месте – в Кремле и под Москвой – от этого века осталось. Слова могут быть правдивыми и лживыми, умными и глупыми, учеными и неучеными. Словам можно верить и не верить, их можно доказывать и опровергать. А фотография – это фиксация того, что есть. С фотографией трудно спорить – ну вот есть оно и есть. Ничего художественного в них нет. Есть только желание выявить и показать сооружения; по возможности без проводов, многоэтажек и мини-юбок. Хотя – и это, может быть, зря: вместо проводов были огромные поленницы дров, вместо многоэтажек – не менее величественные кучи навоза, вместо мини-юбок – тоже что-нибудь было, плодились ведь как-то, и размножались. Фотографии – продолжение воображаемой линии от указующего перста более или менее (чаще – менее) осведомлённого попутчика – во-о-о-н туда гляньте, видите, какая штуковина, вот на это еще посмотрите, вот этому еще изумитесь, облейтесь слезами не над вымыслом, а над смыслом.

Это – не путеводитель, не фотоальбом и не монография. Это микроб: перед авторами стояла задача поделиться с читателем тем же «недугом», который приключился с ними самими – переходящим в изумлённый восторг интересом к  XVII веку. Поэтому здесь нет расстояний в километрах, длин в метрах, продолжительности жизни в годах, веса в граммах и объективности в тексте; мы субъективны от “А” до “Я” и оттого легко поддаёмся критике любого направления, оттенка и степени ядовитости. Расстояние, вес, длину и «объективки» на все сооружения не составляет никакого труда отыскать, если микроб начнёт работать, а критика поможет хорошим микробам победить плохие, и тогда задача авторов будет выполнена: апология XVII века состоится. Когда Россия еще не торговала нефтью, газом и электричеством – за счет чего она жила, богатела, расширялась и украшалась? Неразрешимая, непостижимая, великая и ужасная загадка.

Всё, что отснято, существует благодаря усилиям трёх групп людей, каждому из них в отдельности и всем вместе – земной поклон и почтительная благодарность. Первая – священнослужители, прихожане, паломники, послушники и монахи. Они сделали то, что мы видим, живым и осмысленным.  Вторая – чиновники, администраторы, бизнесмены и финансисты, которые находят деньги на то, чтобы делалось то, что мы видим. Третья – архитекторы, искусствоведы, историки и реставраторы. Они сделали то, что мы видим, таким, как мы это видим. Профессия реставратора сродни профессии хирурга: и тот, и другой трогают руками самые нежные, самые важные и в то же время самые больные внутренности человеческого и общественного организмов, и от них порой зависит жизнь – и одного, и всех. Только реставраторов реже благодарят.

За благодарностью – вечная хула тем, кто заставил разрушить сотни и тысячи памятников в XVIII–XIX– XX–XXI веках. Время, ветер, вода и люди уничтожили то, что мы уже никогда не увидим. А ведь памятников было в сто раз больше, и не только церкви и монастыри, было и жилое зодчество, и какое!


В XXI веке мы не только наследуем XX-му и предшествуем XXII-му, мы и сами по себе, сейчас, какие-то – суть. Наше время в будущей периодизации истории тоже как-то назовут и тоже будут стараться понять.

Потомкам будет легче понять нас, если мы им оставим то, что было до нас.